Не допустите новую беду!
Каменка
Деревня в Усяжском сельсовете, в 9 км от железнодорожной станции Смолевичи по линии Минск — Орша, на реке Каменка, от которой населенный пункт и получил свое название. Согласно переписи 1897 года, в деревне, относящейся к Смолевичской волости Борисовского уезда, насчитывалось 12 дворов и 88 жителей. По свидетельствам архивных документов, в августе 1917 года в Каменке прошли крестьянские волнения. В 1926 году на месте современного поселения существовали три деревни: Большая Каменка (24 двора и 258 жителей), Малая Каменка (10 дворов, 56 жителей) и Вторая Каменка (16 дворов, 88 жителей). Позже эти деревни объединились в одну — Каменку. В период коллективизации здесь сформировался колхоз «Змагар». Перед Великой Отечественной войной в деревне проживало 245 жителей в 49 хозяйствах.

Деревня Каменка по–своему особенная, впрочем, как и любая другая. Лес вокруг нее смешанный и очень красивый, местность холмистая. Старая узкоколейка, по которой и сейчас еще перевозят торф, большое озеро и извилистая речка. Как же могут каменцы не любить такую красоту? Здесь есть и археологический памятник — древнее городище. Не зря же, наверное, именно здесь находится киностудия «Беларусьфильм» и снимают художественные фильмы, в том числе и о войне. Хорошо бы их видеть только на телеэкране, а не воочию, как эти, уже поседевшие от возраста, дети той военной поры.
Из воспоминаний
Надежды Ипполитовны
Лашук
1937 года рождения, жительница деревни
«Я родилась в Большой Каменке, как ее называли. У родителей было четверо детей — и все девочки. Пятый ребенок, мальчик Валерка, родился после войны, но умер с голода. Папа работал в лесу, а мама просто растила детей и была домохозяйкой. Деревня была до войны, наверное, такая, как сейчас. Школа своя в деревне действовала, работали магазин, кузница, фермы, держали коров и лошадей. Каменка являлась центром колхоза «Змагар». Я еще совсем ребенком была, когда война началась.
Кто такие немцы, конечно,
настоящего понятия у меня и не было

Знаю из рассказов взрослых, что многие люди из Каменки ушли в партизаны. Правда, есть эпизоды, довольно яркие, которые я помню сама. От нас неподалеку, на другой улице около школы, жила женщина, у которой было двое деток, так вот к ним я ходила играть. А мы бедно жили, даже трусиков на мне не было. И вот однажды я опять к тем детям захотела пойти, а мама мне запретила. Я, конечно, на свою беду не послушалась и пошла. А было холодно, и та женщина натопила печь–буржуйку. Комната в их доме была разделена на две части, в одной из них мы и играли. Женщина хотела меня пересадить в другое место, прижала нечаянно мне ногу, а я дернулась и упала попой на эту буржуйку. Ожог получила сильный, который долго не заживал. И вот когда в деревню пришли немцы, я уже согнутая ходила, так как от боли выпрямиться не могла. Мама говорила, что меня пожилой немец вылечил, а кем он был, доктором или простым солдатом, я не знаю. Еще помню, что убегали в лес и к речке с родителями и другими деревенскими жителями, когда немцы к деревне подходили.
Когда Каменку жгли, я уже постарше была,
многое и у самой в памяти отложилось

Мы в тот раз тоже успели убежать, а когда домой вернулись, то хаты наши просто догорали. Я знаю, что в деревне всех людей согнали в конюшню. Там и взрослые, и дети находились. Для чего немцы это сделали, понятия не имею. Говорили, что они ждали, когда из леса начнут стрелять партизаны. Я со своей обожженной попой стояла около самых дверей конюшни. Захотелось мне в туалет, и я стала проситься. Немец дверь открыл и выпустил меня. Помню хорошо, что летом это происходило. Вот я и пошла ровненько по своим делам. Потом опять возвращаюсь к дверям конюшни, а мне какой–то немец или полицай, говорящий по–русски, сказал, чтобы я вообще отсюда уходила. В итоге ничего страшного не произошло, партизаны не стреляли, поэтому позже всех людей отпустили. А вот деда моего, Лашука Тодора, убили. Ему бы помолчать, а он стал говорить немцам: «Зачем вы пришли сюда? Уходите!»
Вот и расстреляли его...
В нашей хате на чердаке сидели партизаны, а немцы обычно подходили со стороны Смолевичей. И как только их увидят издалека, сразу дают знать всем жителям деревни. Люди постоянно наготове были, чтобы в любой момент можно было убежать в болото. Так и в тот раз, когда каратели пришли хаты сжигать, мы успели спрятаться в болоте. Было еще достаточно тепло — или конец лета, или начало осени, только год не могу назвать уже. Хорошо запомнилось, как в болоте сидели. А после сожжения Каменки осталось только пару домов. Вот этот (показывает), хата Лукашевых и школа. Остальное выжгли все дотла. Лукашевский дом до сих пор стоит, хоть хозяева давно умерли. Вернулись мы на пепелище, а жить нам негде. У Павлины Курсевич погреб был пустой, выложенный внутри камнем, в который мы и перебрались. Сколько там прожили, я не знаю. Потом весной у этого жилища рухнули стены, все камни внутрь погреба посыпались, и мы поселились в теремке. Это хатка маленькая такая. Позже в нее другая семья заехала, а нам пришлось уйти. Скитались где придется. Одно время у Акуличей в деревне Узбережье ночевали, да и ту деревню немцы сожгли. А уже после войны наши дома отстраивали пленные немцы. Жили они вот в этом доме, рядышком (показывает рукой), их гоняли на лесосеку заготавливать бревна для срубов. Вот они и отстраивали сожженные хаты».
Из воспоминаний
Сергея Антоновича
Лашука
1926 года рождения, житель города Смолевичи
«Моя малая родина — Большая Каменка. В нашей семье восемь душ было — родители и шестеро детей, а я из них самый младший. На сегодняшний день уже никого нет в живых. Трое братьев погибли на войне, а две сестры в мирное время умерли. Папа Антон Андреевич был одним из самых активных создателей колхоза в период коллективизации, потом там же и работал. Где–то в тридцать девятом году девять или десять одноособных хозяйств вступили в колхоз «Змагар», а два или три хозяйства еще были отдельно. Моя мама Мария Антоновна просто растила детей и была домохозяйкой.
Не могу сказать, что деревня
накануне войны была большая
Одна ее часть, Малая Каменка, располагалась внизу, возле речки, а вторая — на пригорке. На нашей территории находились школа, колхозная контора, клуб, конеферма и коровник на 200 голов. Я четыре класса окончил в местной школе, меня учил Григорий Петрович Корань (или Корень), а потом еще три в емельяновской семилетке. Это какая–то напасть была. Как только танцы, так обязательно подерутся хлопцы между собой из Большой и Малой Каменки. Может, девок им не хватало или по другой причине (смеется). А в будние дни и здоровались, и разговаривали. Мы даже свое название особенное Малой Каменке дали. Но это все в мирное и довоенное время происходило, а потом многое изменилось.
Возле конторы на столбе висел репродуктор,
по которому 22 июня объявили, что началась война
Только и разговоры были о ней. Мужчины, которым по возрасту было положено идти в солдаты, 23–го числа ушли на призывной пункт в Смолевичи. А примерно в следующую субботу мы с местными хлопцами Мишей Лашуком и Володей Лисовским на улице бегали. Ближе к обеду я по просьбе мамы пригнал домой корову, которая возле речки паслась. Только я загнал животину в сарай, прибежал к конторе, около которой обычно мужики местные собираются, как вдруг раздался мощный взрыв на горке, метров 300 от того места, где жил мой дядька Семен. Затем второй, третий... Потом все увидели в небе советский самолет. Никто не мог понять, почему он бомбы бросает. Оказывается, возле нашей речки немцы уже свой десант выбросили, и летчик бросал снаряды по ним. А вечером, когда все коровы с поля пришли, мы услышали звук мотоциклов. Папа посмотрел в окно и говорит: «Немцы приехали».
Вот так мы с ними и встретились впервые
К нам в дом зашел солдат с автоматом, а за ним и офицер. Посмотрели по сторонам, а хатка у нас хорошая была, даже комнаты раздельные — кухня, спальня. Потом офицер покивал головой и говорит: «Гут, гут». Я в это время на печи сидел, никто ничего не понимал, что он хочет. Приехали немцы со стороны Мгле, а уехали в направлении Смолевичей. Нас тогда никто не тронул, никого не расстреливали. Позже уже убили старика Федора, или, как мы его называли, Тодора, еще дядьку Стефановича. А так больших расстрелов не проводили. Да, еще летом сорок второго партизаны сами убили местного старосту Степана за сотрудничество с немцами. Пару человек проучили, так больше никто не осмеливался немцам помогать. Думали, что обиженные на советскую власть одноособники будут с немцами общаться, но никто на их сторону не перешел. А в партизаны многие деревенские мужики и хлопцы ушли. И моя старшая сестра Надя в партизанах была, еще к нам домой приходила с одним из них — Петром Николаевичем Шиенком, который впоследствии работал заместителем УВД Минской области, насколько я знаю. Я до сих пор помню его в белом кожушке.
Где–то в конце апреля 43–го года
нас немцы согнали в здание фермы и обложили его соломой
Напротив центрального входа стояли два пулемета, направленных на сарай. Я в это время тифом болел, и хорошо, что папа не сказал, какая у меня болезнь, а то бы сразу расстреляли. Тем не менее и меня привели на эту ферму. Некоторое время мы были в этом сарае, а потом открыли ворота и немецкий офицер нам сказал, что если дадут о себе знать партизаны хоть единым выстрелом, то мы все будем сожжены. Получается, что мы заложниками были у карателей. Как нам потом сказали, партизаны с холма, покрытого лесом, видели, что деревня оцеплена немцами, но огонь не открывали и на дорогу не выходили. Примерно в июне к нам приехали вместе с немцами полицаи и стали рыскать по Каменке, что–то или кого–то искать.
А потом по ним стали стрелять партизаны с горки
Попало тогда то ли по немцам, то ли по полицаям, ну те и уехали. А потом вернулись уже с большими силами на машинах с пулеметами, и с большой возвышенности открыли по Каменке огонь. И наши три дома, папин и двух моих дядей, Василия и Семена, стоящие рядом и крытые соломой, загорелись очень быстро. А что там сжигать было? Такие хаты моментально загорались от зажигательных пуль. Мама дома осталась, а мы успели убежать. У нас погреб был, крытый досками, а внутри него прохладно да вода стояла. Так мама успела еще туда спрятать нашу одежду, да и сама жива осталась. Папа убежал за реку и лошадь за собой увел. Остальные дома в тот раз не тронули, по ним не стреляли и не жгли. Позже в наших лесах появились отряды «радионовцев». И вот как–то они совершили вылазку и обстреляли немцев и полицаев в Смолевичах.Напротив центрального входа стояли два пулемета, направленных на сарай. Я в это время тифом болел, и хорошо, что папа не сказал, какая у меня болезнь, а то бы сразу расстреляли. Тем не менее и меня привели на эту ферму. Некоторое время мы были в этом сарае, а потом открыли ворота и немецкий офицер нам сказал, что если дадут о себе знать партизаны хоть единым выстрелом, то мы все будем сожжены. Получается, что мы заложниками были у карателей. Как нам потом сказали, партизаны с холма, покрытого лесом, видели, что деревня оцеплена немцами, но огонь не открывали и на дорогу не выходили. Примерно в июне к нам приехали вместе с немцами полицаи и стали рыскать по Каменке, что–то или кого–то искать.
Ай, растревожили это осиное гнездо,
а в ответ в Каменку уже нагрянули танки!
Вот тогда практически всю деревню дотла и выжгли. Остались три домика, стоявшие в разных концах деревни. Одна из уцелевших хат была крыта досками. От остальных домов ничего не осталось. Хорошо, что люди успели в лес и болото убежать. Я знаю, что и соседнюю деревню Узбережье сожгли, но, возможно, в тот день, когда жгли Шпаковщину. Досталось и Жавнино, хотя и маленькая деревушка была, но после сожжения так и не восстановилась.

Мы скитались по разным местам, хорошо еще, что на возу одежда и еда кое–какая находились. У Никиты Лашука был просторный погреб, вот там некоторое время жили. Потом уже дома восстанавливали, когда немцев погнали. После войны возле нас в лесу карьер огромный выкопали. Это место еще перед приходом немцев обнаружили как богатое месторождение гравия и песка. Потом их уже возили большими самосвалами, когда строили город Жодино. Жизнь другая начиналась у людей, все по–новому создавали после победы».
Во время беседы с Сергеем Антоновичем он нарисовал на чистом листе бумаги свою деревню, рассказывал и показывал, где стояли дома и все колхозные постройки, как проходили улицы и тропинки, где были луга и выгоны, как протекала речка, называл имена и фамилии односельчан. Было очень интересно представить довоенную Каменку, тем более что она отличалась от современной деревни. Его рисунок напоминал довоенную карту.
Из воспоминаний
Ядвиги Никитичны
(Филипович) Шлеминой
1932 года рождения, жительница деревни
«Родом я из Малой Каменки. У мамы было всего девять детей, а я самая младшая. Четверо умерло еще до войны, я их даже не помню. Остались в семье три девочки и два мальчика. Раньше в каждой деревне был свой отдельный колхоз. Папа Никита Лукьянович Филипович работал в колхозе конюхом, полеводом, а мама Ульяна Ивановна смотрела за детьми и хатой занималась. До войны наши деревни, Малая и Большая Каменка, так и располагались, как сейчас. Ой, много людей у нас проживало! В Большой Каменке на горке школа стояла, я еще успела перед приходом немцев первый класс окончить. Семьи большие, а потому и молодежи тоже было в деревне много. Вечерами собирались девки с хлопцами, песни пели, танцевали. Коров в селе люди держали как–то мало, зато в колхозе своя конеферма стояла. На лужке еще овечки паслись. Да жили мы, как все мирные люди в деревнях, — кто хуже, а кто лучше.
В том, что война началась, я убедилась тогда,
когда немцы на машинах и мотоциклах в Каменку приехали
До этого как–то не понимала и не воспринимала это слово всерьез, да и времени все понять не было особо. А они быстро тут появились. Наша речушка Каменка в те годы намного шире, глубже и чище была. Немцы купались в ней и на берегу отдыхали, ведь теплое лето тогда выдалось. Правда, сразу нас никто не трогал, пока их не стали партизаны прижимать.

Как–то всех людей из Малой Каменки, в том числе и меня, согнали на колхозный двор к конюшне, внутри которой уже находились жители Большой Каменки. Мы долго стояли и чего–то ждали. Взрослые говорили, что фашисты ждут, когда начнут партизаны стрелять из леса и будут нас освобождать. Правда, все молились, чтобы этого не произошло, ведь тогда всех людей в конюшне побили бы и сожгли. Мы находились в напряжении, но, слава богу, что никто из леса так и не выстрелил. Потом человек в немецкой форме, но говорящий на русском, сказал нам, чтобы мы расходились по домам.
В тот раз немцы просто разграбили население
У кого–то забрали коров, овец, а хаты остались целые. А вот 27 сентября 43–го года деревню нашу уже сожгли. В тот день с самого утра со стороны Смолевичей был слышен гул и грохот. С нашей Малой Каменки, которая находится за кустами в низинке, было плохо видно то, что там происходит. Потом мы увидели, что немцы на горе, где сейчас новые домики стоят, поставили свои пушки, стоят и чего–то ждут. Все забеспокоились. Папа запряг коня, и мы быстро на телегу погрузили кое–какие вещи и еду. А у нас в ту ночь ночевали во дворе партизаны. Двор был большой, так они на сене и соломе и спали. Утром партизаны на своих конях уехали, а эта подстилка так и осталась лежать. Папа посадил маму и нас, детей, на телегу и сказал уезжать из деревни, а сам остался убирать со двора сено и солому, чтобы не вызвать лишних подозрений у немцев. Сколько мы его просили поехать вместе с нами, но он остался. Правда, пока немцы спустились вниз к нашей деревне, он убрал двор и успел убежать в лес. Мама с нами ушла подальше, в глубь леса, а папа стал с опушки наблюдать, как немцы дома поджигали. С ним была наша соседка Елизавета, кажется, Новицкая ее была фамилия.
Они видели, как наш дом горел
А деревенская улица в те годы проходила чуть в сторонке, примерно там, где сейчас огороды у людей находятся. На одном из тогдашних огородов стояла маленькая хатка, в которой жила наша тетка двоюродная. Она в это время, когда хаты сжигали, посадила хлеб в печь. Папа пришел с женщиной, достал этот хлеб и хотел скрыться, а тут каратели. Елизавета как–то выскочила через окно и побежала к лесу. По ней стреляли, но она то падала, то вставала и бежала дальше. Короче, она смогла добежать до леса. А папа выскочил через дверь, но прямо во дворе его и убили. Я поэтому и хорошо запомнила тот день, когда деревню палили.

Рядом с нами жила семья, в которой была немая пожилая женщина, мы ее «немушка» назвали. Все ее родственники убежали в лес, а ее или оставили, или она сама не захотела уходить, я не знаю. Но немцы ее автоматной очередью так посекли, что страшно было смотреть потом на тело. Старого деда Стефановича Нуфрея тоже убили, а он ведь просто шел по дороге, никого не трогал. Тело папы сельчане завезли в лес, помыли, потом повезли на кладбище деревни Мгле и похоронили.
Делали все тайно, чтобы на немцев не нарваться
Все люди Каменки оставались в лесу до самых холодов. Построили будки–шалаши, накрытые еловыми лапками. Вот из нашей семьи в лесу остались мама, моя старшая сестра Соня с 16–го года рождения, брат Аркадий с 27–го года рождения и я. Одна из старших сестер была уже замужем и жила отдельно в Большой Каменке, а самый старший брат находился в Германии в концлагере.

Ой, намучились мы и в лесу! Холодно было, невозможно помыться, ни еды, ни одежды не было. В деревне Узбережье, которая находится в километрах четырех от нас по лесной дороге, партизаны находились. Это село до войны относилось к нашему колхозу «Змагар». Старшие дети помогали взрослым, готовили еду партизанам. Ну и я пошла туда вместе со своей двоюродной сестрой Анютой. К вечеру в то село немцы пришли и начали стрелять. Взрослые похватали своих деток и стали убегать в болото. И я с сестрой среди них оказалась. Тогда и Узбережье немцы сожгли, осталось только две или три хаты. Не могу сказать точно пору года, когда это произошло.
Было холодно, возможно, что начало зимы 43–го года
Помню, что спали около костра. Все люди держались своими семьями, а мы с сестрой чужие для всех. Так особнячком и держались. У меня бурочки прогорели на ногах, калоши расплавились, а все согреться не могла. Потом мы вернулись к своим каменцам. Жили постоянно в страхе. Когда партизаны к нам приходили, то нас с Анютой ставили караулить, пока они ели и отдыхали, чтобы немцы не нагрянули. Полицаев среди местных в Малой Каменке не было, слава богу, а вот в Большой нашелся такой человек, который при немцах в старостах ходил, но его партизаны потом убили.
Через несколько недель после сожжения Каменки
вернулись на пепелище дома
Мамин брат, который жил в Колосе, где сейчас Озерицкая Слобода находится, пришел и помог нам обустроить наш каменный склеп. Сделал там печечку небольшую, двухъярусные полати и поставил двери покрепче. Так мы и жили. Папа мой еще при жизни на нашем выгоне строил баню, от которой остался сруб. И вот только после войны, когда выжившие мужчины вернулись с фронта, эти бревна сруба нам помогли перенести и сложить из них хатку. Крышу накрыли соломой, поставили окошко и так мы жили где–то до конца 40–х годов. Рядом с нашей хаткой корова стояла в «трехстенке». Вы знаете, на том месте в поле, где когда–то стоял наш дом, сейчас цветет сирень. Она отсюда видна, ее никто так и не выкорчевал за эти годы. Я смотрю на нее и часто вспоминаю то время. Много раз думала о том, что вот умру и не успею рассказать о том, что знаю и что видела своими глазами. А теперь поделилась с вами, и легче стало. О войне нужно знать, детка, не допустите новую беду!»
Нужно. Лично я тоже в этом абсолютно уверена. Тот, кто прошел через жерло войны, кто слышал и знает об этом не понаслышке, тот никогда не допустит ее повторения. Нам, поколению, живущему под мирным небом, нужно постоянно помнить об этом. Уж лучше мы будем хранить воспоминания этих свидетелей войны, чем в будущем собирать новые.
Наталья ЧАСОВИТИНА, газета «Край Смалявiцкi»
Советская Белоруссия № 121 (24751). Суббота, 27 июня 2015
Сестры Хатыни
Материалы о сожженых во Великую отечественную войну деревнях на территории Беларуси