И застынет сердце на минуту
Водица
Деревня в Заболотском сельсовете, около автомобильной дороги Смолевичи — Опчак, в 11 км от железнодорожной станции Смолевичи по линии Минск — Орша. По рассказам очевидцев, состояла из домов, которые свозили с близлежащих хуторов в тридцатые годы XX века. Домов было немного, но учитывая, что семьи в основном были многодетные, население деревни было довольно многочисленным. Просуществовала отдельно до 1977 года, после чего в результате объединения стала частью деревни Орешники. На сегодняшний день свое название сохранила в названии улицы — Водица. По прошествии стольких лет свидетелей военных лет осталось совсем немного, некоторые просто по состоянию здоровья уже не могут рассказать о том, какие события здесь происходили в то время. Но, к счастью, удалось найти несколько человек, которые и смогли поделиться своими воспоминаниями.
Из воспоминаний
Евгении Александровны Кошель (Кульбей)
1933 года рождения, жительница деревни Орешники
«Я родилась на хуторе, находящемся совсем недалеко от дома, в котором я сейчас живу. Здесь в тридцатые годы прокладывали дорогу из ремзавода на большую гравийку. Кругом был лес небольшой, но грибов в нем росло очень много. Я помню, как детьми бегали их собирать. Перед войной все дома стали свозить в одно место. Называлась наша деревня Водица. Хаты стояли в одну улицу. Одна сторона начиналась с нашего дома, а вторая — с дома Козловских. К сожалению, они уже умерли. Потом стали вырубать ели и ставить другие хаты. Я жила с родителями и двумя старшими сестрами — Марией и Надей. Пятеро маленьких братьев еще на хуторе умерли. Папа Александр Ануфриевич после организации колхоза работал бригадиром. Колхоз, кажется, назывался имени Калинина. Маму звали Анна Демьяновна, а где она работала, не помню. Школу специально не строили. Отдельно стояла хата, в которой сначала жили Василевские, а потом они переехали в нашу деревню, вот их дом и пристроили под школу.

В тот день, когда война началась, взрослые люди собрались в конце улицы вместе, ну и мы, дети, туда побежали.
Все громко говорили: «Немцы будут ехать! Война началась!»
Толком детвора ничего не понимала. Когда немцы появились на большой дороге, мы бегом побежали их смотреть. А они такие добренькие и веселые, ведь Минск уже был захвачен, конфеты стали нам под ноги сыпать. Никто нас тогда не трогал. Только вот нашелся в деревне человек, который и стал приводить в Водицу то немцев, то полицаев. Все угрожал, что они сожгут все хаты. Кто тогда думал, что так и будет? Нашу хату сжигали два раза и оба раза — зимой. На месте моего дома уже третий раз мы отстраивались. Первый раз нашу хату сожгли по доносу местного негодяя за то, что мой папа, будучи до войны бригадиром колхоза, не давал лошадь с повозкой тогда, когда ему хотелось. А все же решал председатель. Вот и злоба затаилась на нашу семью. Мама успела запрячь нашего коня и увезти нас в деревню Заболотье, а от дома пепелище осталось.
Когда немцы пришли сжигать хаты,
мы всей семьей в доме были, лежали на кроватях

Не могу точно припомнить, но, кажется, даже пола еще не было, не успели после первого сожжения положить. Немцы зашли к нам и стали обливать внутри дома бензином, попало и на нас. А потом чем–то зажгли огонь, бросили его в центр комнаты, где мы находились, и сразу вышли. Нас спасло то, что они не стали из автомата по нам стрелять и не ждали нас на улице. Да и дверь ничем не подперли. Мы вылетали прямо в нижнем белье на улицу, чтобы не сгореть. Помню, что и дверей–то нормальных не было. А дело было зимой, холодно, а мы босиком. Но успели, не сгорел никто, только в нашем сарае скотина сгорела, ничего больше спасти не успели. А потом мама пошла и нашла мешки полотняные, из которых сшила нам какие–то платья, ведь одежды никакой не было. На этот раз фашисты сожгли всю деревню. До этого, я помню, зашли к нам в дом, а мама блины пекла. Они сели за стол стали орать: «Матко, яйко, шпек!» Это им жареных яиц захотелось. Папа тоже дома был, вот они его и прихватили с собой, когда уходили. Собрали мужчин из Водицы и Орешников и погнали в сторону Заболотья. Все рассчитывали, что их собрали для какой–то работы в Смолевичах, но около кладбища их расстреляли. Там одно время крест стоял, а уже после войны останки перезахоронили в Орешниках. Остальные жители тогда уцелели, многие в лес убегали. Жили потом в землянке до тех пор, пока в третий раз дом не отстроили на том же месте. В нем я и сейчас живу.

Еще помню, когда в конце войны со стороны ремзавода танки шли. Сначала все думали, что это немцы, пока наших солдат не распознали. Погнали они немцев дальше из Беларуси. После войны Водица стала немного больше. Отстроили свои дома, кто–то еще переехал с хутора, а кто–то с выселки, как мы говорили. Потом уже нас объединили с Орешниками».
Из воспоминаний
Евгении Александровны Тарасенко (Канюшик)
1930 года рождения, жительница деревни Орешники
«Я не знаю, где я родилась. Дело в том, что родители взяли меня в свою семью, когда мне годик был. Старшая дочь у них тоже была приемная, а больше детей не было, да и то сестра перед войной умерла. Насколько я знаю, наша деревня получила свое название от того, что здесь мелкая вода стояла и в лесу тоже. На нашей стороне улицы первым поселился мужчина из Заболотья. Потом потихоньку стали свозить хутора, которые были около Гончаровки, и строить новые хаты. А в Орешники свозили хутора со стороны Заболотья. Там, где сейчас магазин находится, в ту пору лес стоял, который потом выкорчевали под строительство. Это в тридцатые годы было, так и село наше появилось. Когда колхозы создавали, то у нас с Орешниками разные бригады были. Между двумя деревнями — небольшое расстояние. В Водице примерно домов двадцать перед войной стояло в одну улицу, как и сейчас. В школу я почти не ходила, работать нужно было, чтобы родителям помогать. В субботу, 21 июня 1941 года, в соседнем поселке, как мы его сейчас называем, свадьба была. А на следующий день войну объявили, потом и немцы пришли. В конце Загорья они большие ямы копали и строили бараки для своих солдат, правда, не своими руками — гоняли женщин, детей постарше. Я тоже там работала. А потом выгнали людей из Гончаровки, из первого поселка, и те лес рубили. Я не могу сказать, что в начале войны из деревни кто–то на фронт ушел, может, просто не помню.
Как–то зимой вечером приехали немцы и окружили наше село
Я в это время к соседям побежала. Немец заметил меня и стал стрелять по мне, я развернулась и сиганула обратно. А когда утро наступило, стали они дома поджигать. Матрасы на кроватях соломенные, так они разорвали их и подожгли, а от них вспыхнула и хата. Людей почему–то не трогали, хотя дома все подряд жгли. Только вот здесь недалеко (показывает рукой) хату обтушили, и в конце улицы, где дети маленькие находились, один дом успели спасти. Соседнюю деревню Орешники, когда она отдельно от нас была, тоже в тот день сожгли. Мужчин всех собрали и расстреляли. Мой папа с односельчанином в этот день собирал деньги у людей на икону, и они ушли на хутор. А к этому времени, когда немцы стали мужиков сгонять, вернулись в деревню. Кто–то успел убежать, но очень мало человек. Я знаю, что ставили их около кладбища на пригорке, где дорога проходит на Смолевичи, в ряд по шесть или семь человек. Папу моего тоже расстреляли. Кресс спасся случайно. В него пуля не попала, а он просто упал, когда убитые падали. Но потом он погиб на фронте. В некоторых семьях расстреляли и мужа, и сыновей. В деревне одни бабы да дети остались. Пока дома не отстроили, жили кто в деревянных погребах, кто в землянках. Немцев в конце войны быстро гнали. Под папельщиной, как у нас называют, около Мостища, их хорошо побили. Шли танки наши рядом с деревней. Недалеко в лесу есть могила советских танкистов. Раньше мы ухаживали за ней, а теперь не знаю, кто туда ходит, уже сил нет у меня далеко ходить».
Из воспоминаний
Марии Павловны Масловской
(Боровской)
1936 года рождения, жительница деревни Орешники
«Я маленькая была, когда война началась, знаю, что жила наша семья на староселье, как мы называли. Помню день, когда немцы на нас напали. Меньшие дети на печке лежали, а старшая сестра стояла у окна и плакала. Со двора мама пришла и спрашивает: «Сонечка, почему ты плачешь?» А она отвечает: «Мама, война началась». Этот момент в памяти хорошо отложился. У моих родителей было девять детей: Мишка, Сонька, Костик, Таня, Федя, Зинка, Володька, Олечка и я, самая младшая. Старший брат Миша ушел воевать, только он пропал без вести. Папу в тридцать седьмом объявили кулаком и сослали в Куйбышев, где он и умер. Так что войну мы встретили с мамой. Напротив нашего дома предатель жил, его партизаны убили однажды ночью. Мы сами это видели, из окна своего дома. Возможно, из–за этого полицаи и стали собирать мужчин, не могу сказать. А потом и Водицу сожгли, и Орешники. Наша хатка подальше за лесом на хуторе стояла, так что уцелела. Я помню, что мы свой дом три раза перевозили из хутора в деревню и обратно, а почему, не могу сказать.
В тот день, когда сгоняли наших деревенских мужчин,
стоял сильный мороз да в хате холодно было

Это где–то на Коляды происходило. По крайней мере, взрослые тогда о них говорили. Я по хате ходила, ждала, пока мамка еду приготовит. Она в печи пекла яичницу, а Костик по дому в кожушке ходил. Тут и он говорит: «Мама, я так кушать хочу». Мама ответила: «Сыночек, подожди. Я только угольков на «варыўню» занесу и сядем за стол». Она выгребла в посудину жар из печи (им прогревали помещение, чтобы запасы картошки не промерзали) и собралась выходить из дома. Дело в том, что склепов тогда не было, поэтому овощи хранили в углублениях, которые и называли «варыўня». И вот она взялась рукой за ручку двери и хотела ее открыть, а с улицы навстречу ей заходит немец. Увидел Костика в кожушке и говорит: «Партизан! Ком, ком, партизан!» Мама стала говорить, что это ее сын и он не партизан. Косте тогда около двадцати лет было. В общем, немец его забрал и вывел на улицу.
Так брат и попал в число тех мужчин, которых на расстрел повели
Он, тяжелораненый, чудом выжил, когда немцы наших мужчин около кладбища расстреливали. Говорил, что немцы того, кого сразу не убили, добивали потом. Ходили около трупов и смотрели, не шевелится ли кто или стонет. Костя смог выдержать, не выдал себя. Выжил тогда и Костя Каминский, и еще один мужчина. Полуживого брата прятали на дальнем хуторе, ведь немцы потом искали раненых мужчин. Мама его еле выходила. Потом брат ушел на фронт, хоть и с рукой были проблемы после ранения, и погиб в Восточной Пруссии. Забрали его в военкомат уже во время освобождения. Мама ходила провожать в Смолевичи. Говорила, что когда шла обратно через Александровский лес, то там полно немцев было. К ней подошел офицер, разложил немецкую карту и попросил ответить, как в нашей округе называются все деревни. Мама назвала. А он три раза переспрашивал, может, перепроверял ее. Она боялась, что ее убьют, но, к счастью, немец ее отпустил. Фашисты тогда отступали, в Малиновском лесу лошадей порезали, кухни свои побросали, а чуть позже появились наши солдаты. Я хорошо помню, как около хвойника со стороны Заболотья шла их техника. А мы, малые, побежали к этой колонне, нарвали возле леса на ходу цветов и, стоя около дороги, им махали. Так радовались, что не передать. Вот так встречали наших освободителей».
Из воспоминаний
Софьи Михайловны Хмельницкой (Кленицкой)
1926 года рождения, жительница деревни Орешники
«Перед самой войной я жила в деревне Водица. Это теперь название улицы в деревне Орешники. Мы купили кладовую, сделали хатку и так жили. У меня был брат Володя с тридцать третьего года рождения и сестра Надя с двадцать четвертого. У тех людей, которые не хотели вступать в колхоз, забирали дома, а хозяев некоторых высылали. Папа мой один день поработал на колхозном поле, ячмень косил. А в тридцать седьмом году его все же раскулачили и репрессировали.

Я дома была, когда немцы пришли. Сначала они взломали магазин в Орешниках, забрали еду, одежду, оставили только лошадиную упряжь и ушли дальше. Где–то зимой, в начале сорок третьего года, они сожгли нашу деревню. Мужчин всех собрали и расстреляли.
Я помню, как один старик кричал:
«Хлопцы, это мы старые, убежать не можем. А вы чего стоите?»

Один хлопец, Ленька, смог убежать. А еще угоняли в Германию. Все боялись и прятались кто куда. Я от страха не успела спрятаться, и они меня схватили. Что со мной будет, я не знала. Мама успела дать мне с собой кусочек хлеба и соль. Вместе со мной из села угнали Веру Каминскую, Леню Растиновича и Надю Восковец, а 11 марта меня отправили в Германию. Там я пробыла 2,5 года, работала на немецкую семью. Приехала домой в землянку, а в селе потихоньку начали отстраивать хаты. Мужиков не было, так бабы и старшие дети лес рубили на бревна. Мой сарай еще с того самого леса, бревна неровные — один конец толстый, а другой тонкий. Как могли, так и складывали».
Разыскивая свидетелей военных лет из деревни Орешники, я обратилась за помощью в Заболотский сельсовет, где мне сообщили их имена. О той трагедии, которая произошла там в январе сорок пятого, я, по правде говоря, толком ничего не знала, просто «что–то и где–то слышала», да и о том, что когда–то была такая деревня Водица, понятия не имела. Просматривая список, обратила внимание на то, что в нем одни женщины. Сама для себя решила, что мужчины, жившие здесь в довоенное время, уже умерли, но не знала, насколько давно. И только после услышанных рассказов все поняла, а потом долго стояла у памятника. В середине шестидесятых останки расстрелянных мужчин с почестями перезахоронили в деревне Орешники. Девяносто две фамилии... Просто подумать страшно. И даже у совершенно постороннего человека, глядя на эти огромные списки на каменных таблицах, на минуту застынет сердце.
Наталья ЧАСОВИТИНА, газета «Край Смалявiцкi»
Советская Белоруссия № 97 (24727). Вторник, 26 мая 2015
Сестры Хатыни
Материалы о сожженых во Великую отечественную войну деревнях на территории Беларуси