Мы смогли выжить
Заброденье
Деревня в Жодинском сельском Совете, в 12 километрах от железнодорожной станции Жодино на линии Минск — Орша. Возможно, получила свое название от того, что находилась за бродом. В деревне когда–то была большая речка, которая после мелиорации изменила свое русло. Согласно переписи 1897 года — населенный пункт в Смолевичской волости, который насчитывал пятнадцать дворов и сто тридцать пять жителей. В документах за 1926 год написано, что рядом находились две деревни — Заброденье–1, в которой было двенадцать дворов и шестьдесят пять жителей, и Заброденье–2, тринадцать дворов и восемьдесят три жителя. В начале 1930–х годов здесь был колхоз «Первомайский», работала кузница. Накануне Великой Отечественной войны в деревне было сорок семь домов, в которых проживали двести двадцать девять жителей. Обычная размеренная жизнь, со своими радостями и горестями. По утрам деревню будили звонкими голосами петухи, а хозяйки торопливо гнали в поле коров. У каждого работы хватало и в поле, и дома. Начало лета. Босоногие ребятишки, звонкий смех... Все было. Но пришла общая для всех беда...
Из воспоминаний
Александры Юльяновны
Ераховец
1932 года рождения, жительница деревни
«У нас в Заброденье начальная школа была. Я до войны первый класс закончила. А во время войны второй. Потом на некоторое время школу закрыли. Так же и с третьим классом было. Какая там учеба была? А детей до войны в деревне много было. Четвертый класс уже после войны заканчивала. Родители сказали, что война началась, а что это такое, мы толком и понять не могли сразу. Немцы всегда к нам приезжали со стороны «Апацкого березника». В той стороне хутор был, на котором жили Апацкие и Лущики. Все люди в окна на немцев смотрели, боялись выйти на улицу. А ночью партизаны за едой приходили. А что давать, если сами голодные были? Немцы днем коров, кур, яйца, молоко забирали. Как мы выжили, я даже не знаю. А скоро ли война закончится, никто не знал. Просили Костю Ераховца, чтобы он газетку прочитал нам, может, там что пишут про это. А там тоже никто не писал об этом.
Немцы к нам в деревню часто приезжали
Людей сгоняли, я помню, и заставляли руки вверх поднимать. На Благовещение мужчин согнали, и они с поднятыми вверх руками несколько часов простояли. И папа мой там был. Григория Кирильчика из Россошного, который пришел в Заброденье к своей родне, немцы поймали и руки ему ломать стали, кричали на него, что он партизан, а потом застрелили. А остальных потом отпустили. Папа пошел на поле с лошадью работать, наверное, а мы немцев караулим. Как увидели их, мама стала уводить корову в лес. Если заберут, то чем детей кормить тогда? А нас народу восемь человек было, да только выжили трое. Родители ушли, а я с младшими сестрами дома осталась. Они маленькие были. Одна — с тридцать девятого года, другая — с сорокового и третья — с сорок второго. Немец в дом к нам зашел, а деревня уже гореть начала. Богатства у нас дома никакого не было, так он поджег соломенный матрац. А только он вышел за дверь, я тушить бросилась, а детей в сундук посадила.
Фашисты угол дома облили горючим и подожгли
А какой я спасатель была? Сначала пробовала водой тушить, а потом картошкой толченой. Воды больше не было, за ней нужно было на другую сторону улицы бежать. А там уже дома вовсю горели. Тут тетя моя прибежала, и успели вместе с ней притушить огонь, он сильно не успел разгореться. По всей деревне дым, люди кричат, собаки лают. Деревня сгорела почти полностью, совсем мало хат уцелело. Два дома в болоте еще осталось, немцы туда не пошли. Нам повезло, что они сразу уехали, а не стали дожидаться, пока все выгорит. А потом те люди, чьи дома сгорели, стали подселяться в уцелевшие дома. К нам пришла тетка Антонина с тремя сыновьями, Марья и Настасья со своими детьми. Я не помню, чтобы людей у нас расстреливали, кроме Кирильчика. Моя мама умерла родами на Радуницу. Ей тогда двадцать восемь лет было. Еще помню, что однажды партизаны принесли записку и попросили моего папу, чтобы он ее занес Левону, мужчине из нашей деревни. Там сообщение было, что погиб его сын Павел. Так я эту записку относила. И хорошо помню, что голодали мы очень. Теперь, когда дети начинают «перебирать» еду, я злюсь очень. Мы тогда о любой еде мечтали».
Из воспоминаний
Александра Захаровича
Ераховца
1927 года рождения, житель деревни
«Я в этой деревне родился и помирать здесь буду. Нас в семье трое было. Я до войны в школу ходил. Немцы у нас где–то через неделю после начала войны появились. А самолеты их и до этого уже летали, и слышно было, как били из пулеметов. Седьмого апреля немцы нашу деревню сжигать приехали. Церковный праздник был тогда. Мы в лесу прятались. Я пришел в деревню с односельчанином, поесть захотели. А дома тогда не так стояли, улица совсем другая была, и наш дом был в другом месте, в конце огорода. Там погреб с тех времен еще остался. А тут немцы нас и окружили. Вместе с ними полицаев много было. Они зажгли дом Василия Ераховца, Степана Бутора и наш дом. Потом мы увидели, что и другие дома горят. Здесь мало целых хат осталось. Потом мужчину из Россошного убили.
А нас, мужчин, согнали в одно место
и приказали сцепить руки за головой
Мы все лицом к забору стояли очень долго, а сколько, сказать не могу. Потом в машину стали загонять. Гарницкого и еще одного мужчину, Александра, повезли в сторону Высоких Ляд. И где–то около леса Гарницкого и убили, а второго отпустили, он потом на фронте погиб. Степана Бутора закрыли в бане и подожгли, а он слепой дед был. Стал кричать в окно. Моя мама побежала, открыла дверь и выпустила его. О том, что немцев прогнали, мы узнали, когда в лесу были. Увидели, что по дороге машины идут. Кто в деревне остался, то испугались и побежали в лес. Думали, что немцы опять едут. А их на лошадях солдаты догнали, и на близком расстоянии мы увидели, что это наши. Сразу вышли все из леса. А осенью сорок четвертого стали забирать в армию всех, кому по возрасту было положено. И я пошел тоже. Нас, стариков, теперь в деревне шесть человек осталось. Самый старший — Павел Ераховец, ему девяносто лет. Правда, он в войну в России был. Скоро и нас не будет, и никого не будет, кто войну видел. И пусть никто ее больше не видит, проклятую».
Из воспоминаний
Анатолия Степановича
Ераховца
1934 года рождения, житель деревни Заказинец
«Я родился и вырос в деревне Заброденье. Это моя родная деревня. Она раньше на две части делилась. Между собой мы называли одну часть «Михейчики», а вторую — «Буторы». Во время войны у нас в лесах были партизаны из бригады «Смерть фашизму». Пока немцев в деревне не было, они к нам то переночевать, то за едой приходили. Понятно, что им в лесах есть было нечего. Мой папа хоть сам не партизанил, но был с ними связан. Они приносили к нам домой лен, а папа целыми днями вил веревки длинные, метров по десять или двадцать. А потом их связывал между собой. Вечером вместе с партизанами ходил на железную дорогу, и они закладывали под рельсы взрывчатку. Те немцы, которые на фронт мимо нашей деревни проходили, нас не трогали и не стреляли по людям. Я их около речки видел, когда они привал себе длительный устроили. Конечно, мы их боялись, ведь это враги. Но когда фашисты уже вместе с полицаями приходили, то тут страха было больше. Перед Пасхой, помню, ходили по деревне четыре полицая.
Заходили в дома, забирали еду
А их партизаны уже караулили в лесу около дороги на деревню Лютка. А наша хата по левой стороне дороги третья стояла, и оттуда все видно было. Они за деревней еще гранату бросили. Около леса их партизаны встретили и расстреляли троих, а четвертого в плен взяли и в лес увели. А деревенские мужики побежали трупы с дороги уносить. Если бы немцы увидели, то в живых никого бы не оставили. Затянули этих убитых в лес к речке и закопали. На следующий день немцы приехали и всех за деревню погнали. Нас, детей, вместе с женщинами отдельно поставили, а мужчины сначала долго с поднятыми руками стояли, а потом несколько человек в машины посадили. Немцы и полицаи ходили и искали тех полицаев, которых перед этим убили, но не нашли. Потом приехал их начальник, и они долго о чем–то говорили. Нас долго держали, может, часа два или три.
Направляли автоматы, а мы боялись, чтобы огонь не открыли
Потом нас отпустили по домам. А в лесу у каждой семьи своя землянка была. Мы могли там неделю жить и от немцев прятаться. Они туда не ходили, боялись партизан. И где–то через неделю немцы к нам опять вернулись. А раньше у хат крыши соломенные были. Фашисты шли с факелами и поджигали эти крыши. Начали со стороны, где Михейчики жили. Многие в лес уже побежали. Вещи всегда в узелки связаны были на тот случай, если вдруг прятаться придется. Нашу хату со двора подожгли. Мы одни тогда дома были, папы не было. И сараи уже вовсю горели. А мы же с другого конца деревни жили, противоположного тому, с которого поджигать начали. И наш дом сгореть полностью не успел. Немцы из деревни поехали, и папа прибежал. Только успел нас из дома вывести, как рухнул потолок. Нам не забыть этого никогда, и пусть другие помнят. А мы смогли выжить...»
Разговаривая с этими, уже беззащитными, стариками и слушая их рассказ, я мысленно представляла тех людей, о которых они рассказывали. Ераховцы, Буторы, Михейчики... Одинаковые фамилии во всей деревне, пусть и не всегда родственники, а просто однофамильцы, но во время тех страшных лет они были ближе друг другу и роднее, как одна большая семья. Чужую боль от потери близкого переживали как свою собственную. Такими они и останутся, ведь общая беда объединяет людей. И пусть их сегодня осталось совсем мало, но для них и для их потомков эти воспоминания останутся на всю жизнь, как память, как дань уважения тем, кто не смог вернуться в родную деревню. И жаль, что нет такого звания у деревни, как «город–герой», например. Но героями стали люди, пережившие войну. С победой домой возвратились Василий Иванович Бутор, Петр Дмитриевич Бутор, Николай Николаевич Ераховец, Павел Иванович Ераховец, Николай Георгиевич Замфириу...
Наталья ЧАСОВИТИНА, газета «Край Смалявiцкi»
Советская Белоруссия № 119 (24749). Четверг, 25 июня 2015
Сестры Хатыни
Материалы о сожженых во Великую отечественную войну деревнях на территории Беларуси